(1)Де­воч­ка в крас­ном паль­тиш­ке, в ме­хо­вых баш­ма­ках, в пу­хо­вой ша­поч­ке кор­ми­ла го­лу­бей из куль­ка.

(2)И они кру­жи­лись во­круг де­воч­ки хо­ро­во­дом, раз­дув зобы, хло­па­ясь, долбя друг друж­ку, от­ти­рая боком. (3)Де­воч­ка сме­я­лась, сы­па­ла крупу с крош­ка­ми и все по­вто­ря­ла: «У, какие! У, какие!..»

(4)А на ска­мей­ке сидел ее отец, курил, жму­рил­ся от не­силь­но­го, но уже при­гре­ва­ю­ще­го солн­ца и по­ощ­рял де­воч­ку, хва­лил ее за усер­дие.

(5)А ночью он сгреб ло­па­той мерт­вых го­лу­бей в кузов ма­ши­ны, и когда на­греб их пол­ный кузов, отвез на свал­ку и сжег там. (6)Вер­нул­ся он домой на­ут­ро», осто­рож­но про­шел мимо кро­ва­ти дочки, ко­то­рая глу­бо­ко спала. (7)Руки ее были хо­ро­шо, с мылом от­мы­ты, и де­воч­ка слад­ко при­чмо­ки­ва­ла гу­ба­ми, даже чему-то улы­ба­лась.

(8)И когда я услы­шал от этого спо­кой­но­го отца, спо­кой­но рас­ска­зы­ва­ю­ще­го о том, как «не­смыш­ле­ная» де­воч­ка кор­ми­ла го­лу­бей отрав­лен­ной пищей, по­лу­чен­ной им в санэпид­стан­ции, по­то­му что го­лу­би стали бо­леть, могли за­ра­зить людей и жи­вот­ных, и нужно было их ис­тре­бить, то вспом­нил, как в дру­гом месте, дру­гие «борцы» за здо­ро­вье людей, об­сы­па­ли пред­ве­сен­ний лес ду­стом, чтобы убить эн­це­фа­лит­но­го клеща. (9)Но клеща в эту пору не убить...

(10)А птицы там было, птицы! (11)Уже отрав­лен­ная, но все еще живая, спо­соб­ная дви­гать­ся, птица  — глу­ха­ри, те­те­ре­ва, ряб­чи­ки вы­ле­та­ли на вос­хо­де солн­ца, гре­лись и па­да­ли за­мерт­во на узкую, тро­пин­ку, … когда я шел вес­ной по этой тропе, под но­га­ми у меня хру­сте­ли пти­чьи ске­ле­ты…

(12)Но я шел, шел, ослеп­лен­ный сле­за­ми, и не мог про­кли­нать, а молил каким-то по­лу­за­бы­тым от­рыв­ком из ста­рой мо­лит­вы, себя, детей своих, всех людей, таких без­за­бот­ных и же­сто­ких: «Боже, ми­ло­сер­дия ми воз­даждь... и ми­ло­сер­дия ми воз­даждь... и ми­ло­сер­дия...»

(255 слов, по В. Аста­фье­ву)