(1)По­сто­ян­ное ожи­да­ние чуда по­яви­лось у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча Тол­сто­го ещё в ран­нюю пору жизни. (2)Он писал об этом в своих «Вос­по­ми­на­ни­ях»: «Стар­ший брат Ни­ко­лень­ка был на шесть лет стар­ше меня… (3)Так вот он-то, когда нам с бра­тья­ми было  — мне пять, Ми­тень­ке шесть, Серёже семь лет, объ­явил нам, что у него есть тайна, по­сред­ством ко­то­рой, когда она от­кро­ет­ся, все люди сде­ла­ют­ся счаст­ли­вы­ми, не будет ни бо­лез­ней, ни­ка­ких не­при­ят­но­стей, никто ни на кого не будет сер­дить­ся и все будут лю­бить друг друга, все сде­ла­ют­ся му­ра­вей­ны­ми бра­тья­ми. (4)Ве­ро­ят­но, это были мо­рав­ские бра­тья  — Ки­рилл и Ме­фо­дий, со­зда­те­ли сла­вян­ской аз­бу­ки,  — о ко­то­рых он слы­шал или читал, но на нашем языке это были му­ра­вей­ные бра­тья. (5)И я помню, что слово «му­ра­вей­ные» осо­бен­но нра­ви­лось нам, на­по­ми­ная му­равьёв в кочке. (6)Мы даже устро­и­ли игру в му­ра­вей­ные бра­тья.

(7)Му­ра­вей­ное брат­ство было от­кры­то нам, но глав­ная тайна за­клю­ча­лась в том, как сде­лать, чтобы все люди не знали ни­ка­ких не­сча­стий, ни­ко­гда не ссо­ри­лись и не сер­ди­лись, а были бы по­сто­ян­но счаст­ли­вы. (8)Эта тайна была, как он нам го­во­рил, на­пи­са­на им на зелёной па­лоч­ке, и па­лоч­ка эта за­ры­та у до­ро­ги, на краю овра­га ста­ро­го За­ка­за…» (9)На­ив­ная дет­ская вы­дум­ка несла в себе не­обык­но­вен­ный заряд, ко­то­ро­го хва­ти­ло на дол­гий век Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча. (10)Уже давно вы­рос­ли бра­тья, умер Ни­ко­лень­ка, ста­рость при­ш­ла, а тайна зелёной па­лоч­ки про­дол­жа­ла су­ще­ство­вать в со­зна­нии. (11)Ле­ген­да эта не мерк­ла. (12)Она об­рас­та­ла жи­тей­ской муд­ро­стью, не теряя утрен­ней своей све­же­сти. (13)Она зве­не­ла где-то в глу­би­не души, как чи­стая стру­на, среди на­дежд и стра­стей, ко­то­рые обу­ре­ва­ли ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка. (14)В конце кон­цов вся его жизнь, все его тво­ре­ния и раз­ду­мья были по­свя­ще­ны раз­гад­ке этой дав­ней тайны, све­лись к по­ис­кам ска­зоч­ной зелёной па­лоч­ки, ко­то­рая сде­ла­ла бы людей счаст­ли­вы­ми.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Ольга Семёновна дер­жа­ла в руках объёми­стый том в пе­ре­плёте из тол­сто­го кар­то­на, окле­ен­но­го плот­ной бу­ма­гой, с доб­рот­ным ко­жа­ным ко­реш­ком. (2)Я хо­ро­шо знал эту книгу. (3)От­кро­ешь её, а там гра­вю­ра, на ко­то­рой изоб­ражён автор. (4)Вы­со­кий ста­рик в мяг­кой шляпе, в длин­ной курт­ке, пе­ре­хва­чен­ной спе­ци­аль­ной сум­кой для ру­жей­ных па­тро­нов. (5)В руке у охот­ни­ка дву­стволь­ное ружье, у ног при­стро­и­лась лю­би­мая со­ба­ка по клич­ке Ди­ан­ка  — это я знал.

— (6)Кто, кроме охот­ни­ка, ис­пы­тал, как от­рад­но бро­дить на заре по ку­стам?  — гром­ко и мед­лен­но дик­то­ва­ла учи­тель­ни­ца.  — (7)Зелёной чер­той ло­жит­ся след ваших ног на ро­си­стой, по­бе­лев­шей траве. (8)Вы раз­дви­не­те мок­рый куст  — вас так и об­даст на­ко­пив­шим­ся тёплым за­па­хом ночи; воз­дух весь напоён све­жей го­ре­чью по­лы­ни, мёдом гре­чи­хи и «кашки»...

(9)Мы пи­са­ли под дик­тов­ку, думая лишь об одном: не до­пу­стить ошиб­ку. (10)Нам ещё не дано было по­нять всю пре­лесть этих па­ху­чих строк. (11)Мы ещё не могли оце­нить, как точно ска­за­но о ро­си­стой траве  — по­бе­лев­шая  — или о по­лын­ной го­ре­чи  — све­жая. (12)Такое по­ня­тие, как эпи­тет, мы пока что не про­хо­ди­ли. (13)Если уж го­во­рить чест­но, читая книги, мы увле­ка­лись дей­стви­ем, а опи­са­ния при­ро­ды без­жа­лост­но про­пус­ка­ли  — такой воз­раст. (14)И всё же, спро­си Ольга Семёновна лю­бо­го из нас, кто на­пи­сал эти стро­ки, мы бы от­ве­ти­ли без­оши­боч­но: «Тур­ге­нев».

(15)Вы­во­дя в тет­ра­ди тур­ге­нев­ские фразы, мы уже ин­ту­и­тив­но ощу­ща­ли этот стиль, эти крас­ки, эту не­по­вто­ри­мую ин­то­на­цию рас­сказ­чи­ка. (16)Долж­но быть, учи­тель­ни­ца су­ме­ла при­вить нам, пусть пока ещё не осмыс­лен­ный, вкус к чи­сто­му и звуч­но­му языку. (17)Сде­ла­ла она это не­взна­чай, впрок, по­то­му что стре­ми­лась пре­по­дать нам то, что со­став­ля­ло самую суть охот­ни­чьих за­пи­сей Тур­ге­не­ва. (18)И они вошли в наше со­зна­ние. (19)Не толь­ко тон­кость тур­ге­нев­ских опи­са­ний, но и боль че­ло­ве­че­ская, про­сту­пав­шая сквозь ак­ва­рель­ные стро­ки, на­хо­ди­ла отзыв в наших ещё не­зре­лых, но пре­дель­но вос­при­им­чи­вых душах.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Осень в этом году сто­я­ла сухая и тёплая. (2)Берёзовые рощи долго не жел­те­ли. (3)Долго не увя­да­ла трава. (4)Толь­ко го­лу­бе­ю­щая дымка за­тя­ги­ва­ла плёсы на Оке и отдалённые леса.

(5)Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг услы­шал, как в небе кто-то начал осто­рож­но пе­ре­ли­вать воду из звон­ко­го стек­лян­но­го со­су­да в дру­гой такой же сосуд. (6)Вода буль­ка­ла, по­зва­ни­ва­ла, жур­ча­ла. (7)Звуки эти за­пол­ня­ли всё про­стран­ство между рекой и не­бо­сво­дом. (8)Это кур­лы­ка­ли жу­рав­ли.

(9)Я под­нял го­ло­ву. (10)Боль­шие ко­ся­ки жу­рав­лей тя­ну­лись один за дру­гим прямо к югу. (11)Они уве­рен­но и мерно на­прав­ля­лись на юг, ле­те­ли к тёплой стра­не с пре­крас­ным име­нем Та­ври­да.

(12)Я швыр­нул вёсла и долго смот­рел на жу­рав­лей. (13)По бе­ре­го­вой просёлоч­ной до­ро­ге ехал, по­ка­чи­ва­ясь, гру­зо­вик. (14)Вдруг шофёр оста­но­вил ма­ши­ну, вышел и тоже начал смот­реть на жу­рав­лей.

— (15)Счаст­ли́во, дру­зья!  — крик­нул он и по­ма­хал рукой вслед пти­цам.

(16)Потом он опять за­брал­ся в ка­би­ну, но долго не за­во­дил мотор, а от­крыл бо­ко­вое стек­ло, вы­су­нул­ся и всё смот­рел и смот­рел, никак не мог ото­рвать­ся от жу­рав­ли­ной стаи, ухо­див­шей в туман. (17)И всё слу­шал плеск и пе­ре­ли­вы пти­чье­го крика над опу­стев­шей по осени землёй.

(18)За не­сколь­ко дней до этой встре­чи с жу­рав­ля­ми один жур­нал по­про­сил меня на­пи­сать ста­тью о том, что такое «ше­девр», и рас­ска­зать о каком-ни­будь ли­те­ра­тур­ном ше­дев­ре. (19)Иначе го­во­ря, о со­вер­шен­ном и без­уко­риз­нен­ном про­из­ве­де­нии.

(20)Сей­час на реке я по­ду­мал, что ше­дев­ры су­ще­ству­ют не толь­ко в ис­кус­стве, но и в при­ро­де. (21)Разве не ше­девр этот крик жу­рав­лей и их ве­ли­ча­вый перелёт по не­из­мен­ным в те­че­ние мно­гих ты­ся­че­ле­тий воз­душ­ным до­ро­гам?

(22)Да что го­во­рить! (23)Каж­дый осен­ний лист был ше­дев­ром!

(24)Каж­дый лист был со­вер­шен­ным тво­ре­ни­ем при­ро­ды, про­из­ве­де­ни­ем её та­ин­ствен­но­го ис­кус­ства, не­до­ступ­но­го нам, людям. (25)Этим ис­кус­ством уве­рен­но вла­де­ла толь­ко она, толь­ко при­ро­да, рав­но­душ­ная к нашим вос­тор­гам и по­хва­лам.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му)

(1)Сто­я­ла зо­ло­тая осень. (2)Брян­ские рощи по­лы­ха­ли так, слов­но солн­це все­ли­лось в каж­дую ду­бо­вую крону, в каж­дую ветку берёзы. (3)Мы про­еха­ли ре­чуш­ку с милым на­зва­ни­ем Рожок. (4)Вдруг про­мельк­ну­ла таб­лич­ка у просёлка, от­хо­дя­ще­го от шоссе, − «На Крас­ный Рог». (5)Я хотел не про­зе­вать по­во­рот, взгля­нуть на него, за­пом­нить. (6)Но, когда по­яви­лась таб­лич­ка, был за­стиг­нут врас­плох. (7)Мы про­мча­лись, ука­за­тель остал­ся по­за­ди, просёлок, иду­щий на Крас­ный Рог, за­те­рял­ся среди де­ре­вьев.

— (8)Костя,  — ска­зал я,  — мы сей­час, между про­чим, про­еха­ли по­во­рот к име­нию графа Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча.

— (9)Ка­ко­го ещё графа?  — не сразу понял мой на­пар­ник.

— (10)Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча Тол­сто­го.

— (11)Не­уже­ли того са­мо­го?  — он по­ры­ви­сто огля­нул­ся назад.

— (12)Того са­мо­го.

— (13)«Ко­ло­коль­чи­ки мои, цве­ти­ки степ­ные», «Где гнут­ся над ому­том лозы»?

— (14)Точно. (15)И «Князь Се­реб­ря­ный», и «Ва­си­лий Ши­ба­нов», и «Царь Фёдор Иоан­но­вич»…

— (16)И «Средь шум­но­го бала», и бес­смерт­ный Козь­ма Прут­ков? (17)Ни­че­го себе!  — до Кости дошло.  — (18)Как это место на­зы­ва­ет­ся?

— (19)Крас­ный Рог,  — не упу­стил я слу­чая блес­нуть эру­ди­ци­ей.  — (20)Когда-то это была Чер­ни­гов­ская гу­бер­ния, Мглин­ский уезд.

(21)Костя одоб­рил мою осве­домлённость лёгким кив­ком.

— (22)И долго Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич тут жил?

— (23)Долго. (24)Провёл в этой усадь­бе дет­ство. (25)Жил в ста­ро­сти. (26)Здесь и скон­чал­ся. (27)Мно­гое на­пи­са­но в Крас­ном Роге. (28)При­ро­да в сти­хах здеш­няя. (29)И не толь­ко при­ро­да. (30)«Стоит опу­сте­лый над сон­ным пру­дом, где ивы по­ник­ли гла­вой, на славу Рас­трел­ли­ем стро­ен­ный дом, и герб на щите ве­ко­вой». (31)И пруд, и за́мок, по­стро­ен­ный по про­ек­ту са­мо­го Рас­трел­ли,  — всё тут. (32)Рукой по­дать...

(33)По­ра­зи­тель­ная земля! (34)Куда ни ступи, сразу слы­шит­ся зву­ча­ние строк, зна­ко­мых с дет­ства, воз­ник­ших здесь, на­ве­ян­ных этими ме­ста­ми. (35)Мне ка­жет­ся, что на этой рав­ни­не, где леса сме­ня­ют­ся сте­пью, а потом степь с плав­ной по­сте­пен­но­стью снова пе­ре­хо­дит в лес, на этом не­охват­ном про­стран­стве рас­тут не толь­ко де­ре­вья и травы, не толь­ко цветы и ко­ло­сья, но и стихи.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)По­ми­мо со­се­дей и не­ко­то­рых род­ствен­ни­ков, за два года, про­ведённые в ссыл­ке в Ми­хай­лов­ском, А. С. Пуш­кин видел толь­ко троих своих дру­зей.

(2)Пер­вым в де­ре­вен­скую глушь до­брал­ся его ли­цей­ский то­ва­рищ Иван Ива­но­вич Пущин.

(3)От­пра­вив­шись в гости к сест­ре, жи­ву­щей во Пско­ве, Пущин решил не­пре­мен­но за­ехать к другу, ко­то­рый ма­ял­ся в оди­но­че­стве. (4)Зна­ко­мые от­го­ва­ри­ва­ли Ивана Ива­но­ви­ча от этого рис­ко­ван­но­го пу­те­ше­ствия, объ­яс­ня­ли, что это может по­вре­дить ка­рье­ре, остать­ся чёрным пят­ном в его био­гра­фии. (5)Од­на­ко Пущин был че­ло­ве­ком ры­цар­ских пред­став­ле­ний о чести и про­сто от­ве­чал, что «нель­зя не на­ве­стить друга в те­пе­реш­нем его по­ло­же­нии».

(6)Пуш­кин, ко­неч­но, не знал, что к нему со­би­ра­ет­ся гость, но услы­хал ко­ло­коль­чик въе­хав­шей во двор упряж­ки и вы­ско­чил на крыль­цо. (7)Можно пред­ста­вить себе сча­стье из­гнан­ни­ка, ко­то­рый и не чаял уви­деть сво­е­го ли­цей­ско­го друга. (8)Пущин провёл в Ми­хай­лов­ском целый день. (9)Го­во­ри­ли дру­зья и о при­чи­нах ссыл­ки Пуш­ки­на, не­по­нят­ных са­мо­му поэту, и о тай­ном об­ще­стве, су­ще­ство­ва­ние ко­то­ро­го Пущин уже не от­ри­цал, и об общих то­ва­ри­щах. (10)«Мы на­де­я­лись скоро сви­деть­ся в Москве, но груст­но об­ни­ма­лись, как будто пред­чув­ство­ва­ли веч­ную раз­лу­ку»,  — вспо­ми­нал впо­след­ствии Пущин.

(11)Это дей­стви­тель­но была их по­след­няя встре­ча. (12)Через год Пущин ста­нет одним из ор­га­ни­за­то­ров вос­ста­ния де­каб­ри­стов и будет аре­сто­ван на соб­ствен­ной квар­ти­ре в Пе­тер­бур­ге. (13)По иро­нии судь­бы её адрес  — Мойка, 14  — со­сед­ний с по­след­ним ад­ре­сом Пуш­ки­на. (14)Так начнётся «крест­ный путь» Пу­щи­на в Си­бирь, ко­то­рый про­длит­ся трид­цать лет.

(15)Од­на­ко пер­вое впе­чат­ле­ние от Си­би­ри у Пу­щи­на было свя­за­но тоже с Пуш­ки­ным. (16)В Чите, куда Иван Ива­но­вич попал после Шлис­сель­бург­ской кре­по­сти, жена од­но­го из де­каб­ри­стов пе­ре­да­ла ему ли­сток бу­ма­ги, на ко­то­ром было на­пи­са­но сти­хо­тво­ре­ние «Мой пер­вый друг, мой друг бес­цен­ный…», где Пуш­кин опи­сал их встре­чу в Ми­хай­лов­ском.

(17)Так Пуш­кин «отдал визит» сво­е­му другу, ко­то­рый ока­зал­ся в ещё более тяж­ких об­сто­я­тель­ствах, чем у него са­мо­го. (18)И рис­ко­вал он, ко­неч­но, боль­ше, чем Пущин, когда тот решил на­ве­стить ссыль­но­го поэта.

(По А. Сер­ге­е­вой-Кля­тис)