(1)По­сто­ян­ное ожи­да­ние чуда по­яви­лось у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча Тол­сто­го ещё в ран­нюю пору жизни. (2)Он писал об этом в своих «Вос­по­ми­на­ни­ях»: «Стар­ший брат Ни­ко­лень­ка был на шесть лет стар­ше меня… (3)Так вот он-то, когда нам с бра­тья­ми было  — мне пять, Ми­тень­ке шесть, Серёже семь лет, объ­явил нам, что у него есть тайна, по­сред­ством ко­то­рой, когда она от­кро­ет­ся, все люди сде­ла­ют­ся счаст­ли­вы­ми, не будет ни бо­лез­ней, ни­ка­ких не­при­ят­но­стей, никто ни на кого не будет сер­дить­ся и все будут лю­бить друг друга, все сде­ла­ют­ся му­ра­вей­ны­ми бра­тья­ми. (4)Ве­ро­ят­но, это были мо­рав­ские бра­тья  — Ки­рилл и Ме­фо­дий, со­зда­те­ли сла­вян­ской аз­бу­ки,  — о ко­то­рых он слы­шал или читал, но на нашем языке это были му­ра­вей­ные бра­тья. (5)И я помню, что слово «му­ра­вей­ные» осо­бен­но нра­ви­лось нам, на­по­ми­ная му­равьёв в кочке. (6)Мы даже устро­и­ли игру в му­ра­вей­ные бра­тья.

(7)Му­ра­вей­ное брат­ство было от­кры­то нам, но глав­ная тайна за­клю­ча­лась в том, как сде­лать, чтобы все люди не знали ни­ка­ких не­сча­стий, ни­ко­гда не ссо­ри­лись и не сер­ди­лись, а были бы по­сто­ян­но счаст­ли­вы. (8)Эта тайна была, как он нам го­во­рил, на­пи­са­на им на зелёной па­лоч­ке, и па­лоч­ка эта за­ры­та у до­ро­ги, на краю овра­га ста­ро­го За­ка­за…» (9)На­ив­ная дет­ская вы­дум­ка несла в себе не­обык­но­вен­ный заряд, ко­то­ро­го хва­ти­ло на дол­гий век Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча. (10)Уже давно вы­рос­ли бра­тья, умер Ни­ко­лень­ка, ста­рость при­ш­ла, а тайна зелёной па­лоч­ки про­дол­жа­ла су­ще­ство­вать в со­зна­нии. (11)Ле­ген­да эта не мерк­ла. (12)Она об­рас­та­ла жи­тей­ской муд­ро­стью, не теряя утрен­ней своей све­же­сти. (13)Она зве­не­ла где-то в глу­би­не души, как чи­стая стру­на, среди на­дежд и стра­стей, ко­то­рые обу­ре­ва­ли ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка. (14)В конце кон­цов вся его жизнь, все его тво­ре­ния и раз­ду­мья были по­свя­ще­ны раз­гад­ке этой дав­ней тайны, све­лись к по­ис­кам ска­зоч­ной зелёной па­лоч­ки, ко­то­рая сде­ла­ла бы людей счаст­ли­вы­ми.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Ольга Семёновна дер­жа­ла в руках объёми­стый том в пе­ре­плёте из тол­сто­го кар­то­на, окле­ен­но­го плот­ной бу­ма­гой, с доб­рот­ным ко­жа­ным ко­реш­ком. (2)Я хо­ро­шо знал эту книгу. (3)От­кро­ешь её, а там гра­вю­ра, на ко­то­рой изоб­ражён автор. (4)Вы­со­кий ста­рик в мяг­кой шляпе, в длин­ной курт­ке, пе­ре­хва­чен­ной спе­ци­аль­ной сум­кой для ру­жей­ных па­тро­нов. (5)В руке у охот­ни­ка дву­стволь­ное ружье, у ног при­стро­и­лась лю­би­мая со­ба­ка по клич­ке Ди­ан­ка  — это я знал.

— (6)Кто, кроме охот­ни­ка, ис­пы­тал, как от­рад­но бро­дить на заре по ку­стам?  — гром­ко и мед­лен­но дик­то­ва­ла учи­тель­ни­ца.  — (7)Зелёной чер­той ло­жит­ся след ваших ног на ро­си­стой, по­бе­лев­шей траве. (8)Вы раз­дви­не­те мок­рый куст  — вас так и об­даст на­ко­пив­шим­ся тёплым за­па­хом ночи; воз­дух весь напоён све­жей го­ре­чью по­лы­ни, мёдом гре­чи­хи и «кашки»...

(9)Мы пи­са­ли под дик­тов­ку, думая лишь об одном: не до­пу­стить ошиб­ку. (10)Нам ещё не дано было по­нять всю пре­лесть этих па­ху­чих строк. (11)Мы ещё не могли оце­нить, как точно ска­за­но о ро­си­стой траве  — по­бе­лев­шая  — или о по­лын­ной го­ре­чи  — све­жая. (12)Такое по­ня­тие, как эпи­тет, мы пока что не про­хо­ди­ли. (13)Если уж го­во­рить чест­но, читая книги, мы увле­ка­лись дей­стви­ем, а опи­са­ния при­ро­ды без­жа­лост­но про­пус­ка­ли  — такой воз­раст. (14)И всё же, спро­си Ольга Семёновна лю­бо­го из нас, кто на­пи­сал эти стро­ки, мы бы от­ве­ти­ли без­оши­боч­но: «Тур­ге­нев».

(15)Вы­во­дя в тет­ра­ди тур­ге­нев­ские фразы, мы уже ин­ту­и­тив­но ощу­ща­ли этот стиль, эти крас­ки, эту не­по­вто­ри­мую ин­то­на­цию рас­сказ­чи­ка. (16)Долж­но быть, учи­тель­ни­ца су­ме­ла при­вить нам, пусть пока ещё не осмыс­лен­ный, вкус к чи­сто­му и звуч­но­му языку. (17)Сде­ла­ла она это не­взна­чай, впрок, по­то­му что стре­ми­лась пре­по­дать нам то, что со­став­ля­ло самую суть охот­ни­чьих за­пи­сей Тур­ге­не­ва. (18)И они вошли в наше со­зна­ние. (19)Не толь­ко тон­кость тур­ге­нев­ских опи­са­ний, но и боль че­ло­ве­че­ская, про­сту­пав­шая сквозь ак­ва­рель­ные стро­ки, на­хо­ди­ла отзыв в наших ещё не­зре­лых, но пре­дель­но вос­при­им­чи­вых душах.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Осень в этом году сто­я­ла сухая и тёплая. (2)Берёзовые рощи долго не жел­те­ли. (3)Долго не увя­да­ла трава. (4)Толь­ко го­лу­бе­ю­щая дымка за­тя­ги­ва­ла плёсы на Оке и отдалённые леса.

(5)Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг услы­шал, как в небе кто-то начал осто­рож­но пе­ре­ли­вать воду из звон­ко­го стек­лян­но­го со­су­да в дру­гой такой же сосуд. (6)Вода буль­ка­ла, по­зва­ни­ва­ла, жур­ча­ла. (7)Звуки эти за­пол­ня­ли всё про­стран­ство между рекой и не­бо­сво­дом. (8)Это кур­лы­ка­ли жу­рав­ли.

(9)Я под­нял го­ло­ву. (10)Боль­шие ко­ся­ки жу­рав­лей тя­ну­лись один за дру­гим прямо к югу. (11)Они уве­рен­но и мерно на­прав­ля­лись на юг, ле­те­ли к тёплой стра­не с пре­крас­ным име­нем Та­ври­да.

(12)Я швыр­нул вёсла и долго смот­рел на жу­рав­лей. (13)По бе­ре­го­вой просёлоч­ной до­ро­ге ехал, по­ка­чи­ва­ясь, гру­зо­вик. (14)Вдруг шофёр оста­но­вил ма­ши­ну, вышел и тоже начал смот­реть на жу­рав­лей.

— (15)Счаст­ли́во, дру­зья!  — крик­нул он и по­ма­хал рукой вслед пти­цам.

(16)Потом он опять за­брал­ся в ка­би­ну, но долго не за­во­дил мотор, а от­крыл бо­ко­вое стек­ло, вы­су­нул­ся и всё смот­рел и смот­рел, никак не мог ото­рвать­ся от жу­рав­ли­ной стаи, ухо­див­шей в туман. (17)И всё слу­шал плеск и пе­ре­ли­вы пти­чье­го крика над опу­стев­шей по осени землёй.

(18)За не­сколь­ко дней до этой встре­чи с жу­рав­ля­ми один жур­нал по­про­сил меня на­пи­сать ста­тью о том, что такое «ше­девр», и рас­ска­зать о каком-ни­будь ли­те­ра­тур­ном ше­дев­ре. (19)Иначе го­во­ря, о со­вер­шен­ном и без­уко­риз­нен­ном про­из­ве­де­нии.

(20)Сей­час на реке я по­ду­мал, что ше­дев­ры су­ще­ству­ют не толь­ко в ис­кус­стве, но и в при­ро­де. (21)Разве не ше­девр этот крик жу­рав­лей и их ве­ли­ча­вый перелёт по не­из­мен­ным в те­че­ние мно­гих ты­ся­че­ле­тий воз­душ­ным до­ро­гам?

(22)Да что го­во­рить! (23)Каж­дый осен­ний лист был ше­дев­ром!

(24)Каж­дый лист был со­вер­шен­ным тво­ре­ни­ем при­ро­ды, про­из­ве­де­ни­ем её та­ин­ствен­но­го ис­кус­ства, не­до­ступ­но­го нам, людям. (25)Этим ис­кус­ством уве­рен­но вла­де­ла толь­ко она, толь­ко при­ро­да, рав­но­душ­ная к нашим вос­тор­гам и по­хва­лам.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му)

(1)Сто­я­ла зо­ло­тая осень. (2)Брян­ские рощи по­лы­ха­ли так, слов­но солн­це все­ли­лось в каж­дую ду­бо­вую крону, в каж­дую ветку берёзы. (3)Мы про­еха­ли ре­чуш­ку с милым на­зва­ни­ем Рожок. (4)Вдруг про­мельк­ну­ла таб­лич­ка у просёлка, от­хо­дя­ще­го от шоссе, − «На Крас­ный Рог». (5)Я хотел не про­зе­вать по­во­рот, взгля­нуть на него, за­пом­нить. (6)Но, когда по­яви­лась таб­лич­ка, был за­стиг­нут врас­плох. (7)Мы про­мча­лись, ука­за­тель остал­ся по­за­ди, просёлок, иду­щий на Крас­ный Рог, за­те­рял­ся среди де­ре­вьев.

— (8)Костя,  — ска­зал я,  — мы сей­час, между про­чим, про­еха­ли по­во­рот к име­нию графа Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча.

— (9)Ка­ко­го ещё графа?  — не сразу понял мой на­пар­ник.

— (10)Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча Тол­сто­го.

— (11)Не­уже­ли того са­мо­го?  — он по­ры­ви­сто огля­нул­ся назад.

— (12)Того са­мо­го.

— (13)«Ко­ло­коль­чи­ки мои, цве­ти­ки степ­ные», «Где гнут­ся над ому­том лозы»?

— (14)Точно. (15)И «Князь Се­реб­ря­ный», и «Ва­си­лий Ши­ба­нов», и «Царь Фёдор Иоан­но­вич»…

— (16)И «Средь шум­но­го бала», и бес­смерт­ный Козь­ма Прут­ков? (17)Ни­че­го себе!  — до Кости дошло.  — (18)Как это место на­зы­ва­ет­ся?

— (19)Крас­ный Рог,  — не упу­стил я слу­чая блес­нуть эру­ди­ци­ей.  — (20)Когда-то это была Чер­ни­гов­ская гу­бер­ния, Мглин­ский уезд.

(21)Костя одоб­рил мою осве­домлённость лёгким кив­ком.

— (22)И долго Алек­сей Кон­стан­ти­но­вич тут жил?

— (23)Долго. (24)Провёл в этой усадь­бе дет­ство. (25)Жил в ста­ро­сти. (26)Здесь и скон­чал­ся. (27)Мно­гое на­пи­са­но в Крас­ном Роге. (28)При­ро­да в сти­хах здеш­няя. (29)И не толь­ко при­ро­да. (30)«Стоит опу­сте­лый над сон­ным пру­дом, где ивы по­ник­ли гла­вой, на славу Рас­трел­ли­ем стро­ен­ный дом, и герб на щите ве­ко­вой». (31)И пруд, и за́мок, по­стро­ен­ный по про­ек­ту са­мо­го Рас­трел­ли,  — всё тут. (32)Рукой по­дать...

(33)По­ра­зи­тель­ная земля! (34)Куда ни ступи, сразу слы­шит­ся зву­ча­ние строк, зна­ко­мых с дет­ства, воз­ник­ших здесь, на­ве­ян­ных этими ме­ста­ми. (35)Мне ка­жет­ся, что на этой рав­ни­не, где леса сме­ня­ют­ся сте­пью, а потом степь с плав­ной по­сте­пен­но­стью снова пе­ре­хо­дит в лес, на этом не­охват­ном про­стран­стве рас­тут не толь­ко де­ре­вья и травы, не толь­ко цветы и ко­ло­сья, но и стихи.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)По­ми­мо со­се­дей и не­ко­то­рых род­ствен­ни­ков, за два года, про­ведённые в ссыл­ке в Ми­хай­лов­ском, А. С. Пуш­кин видел толь­ко троих своих дру­зей.

(2)Пер­вым в де­ре­вен­скую глушь до­брал­ся его ли­цей­ский то­ва­рищ Иван Ива­но­вич Пущин.

(3)От­пра­вив­шись в гости к сест­ре, жи­ву­щей во Пско­ве, Пущин решил не­пре­мен­но за­ехать к другу, ко­то­рый ма­ял­ся в оди­но­че­стве. (4)Зна­ко­мые от­го­ва­ри­ва­ли Ивана Ива­но­ви­ча от этого рис­ко­ван­но­го пу­те­ше­ствия, объ­яс­ня­ли, что это может по­вре­дить ка­рье­ре, остать­ся чёрным пят­ном в его био­гра­фии. (5)Од­на­ко Пущин был че­ло­ве­ком ры­цар­ских пред­став­ле­ний о чести и про­сто от­ве­чал, что «нель­зя не на­ве­стить друга в те­пе­реш­нем его по­ло­же­нии».

(6)Пуш­кин, ко­неч­но, не знал, что к нему со­би­ра­ет­ся гость, но услы­хал ко­ло­коль­чик въе­хав­шей во двор упряж­ки и вы­ско­чил на крыль­цо. (7)Можно пред­ста­вить себе сча­стье из­гнан­ни­ка, ко­то­рый и не чаял уви­деть сво­е­го ли­цей­ско­го друга. (8)Пущин провёл в Ми­хай­лов­ском целый день. (9)Го­во­ри­ли дру­зья и о при­чи­нах ссыл­ки Пуш­ки­на, не­по­нят­ных са­мо­му поэту, и о тай­ном об­ще­стве, су­ще­ство­ва­ние ко­то­ро­го Пущин уже не от­ри­цал, и об общих то­ва­ри­щах. (10)«Мы на­де­я­лись скоро сви­деть­ся в Москве, но груст­но об­ни­ма­лись, как будто пред­чув­ство­ва­ли веч­ную раз­лу­ку»,  — вспо­ми­нал впо­след­ствии Пущин.

(11)Это дей­стви­тель­но была их по­след­няя встре­ча. (12)Через год Пущин ста­нет одним из ор­га­ни­за­то­ров вос­ста­ния де­каб­ри­стов и будет аре­сто­ван на соб­ствен­ной квар­ти­ре в Пе­тер­бур­ге. (13)По иро­нии судь­бы её адрес  — Мойка, 14  — со­сед­ний с по­след­ним ад­ре­сом Пуш­ки­на. (14)Так начнётся «крест­ный путь» Пу­щи­на в Си­бирь, ко­то­рый про­длит­ся трид­цать лет.

(15)Од­на­ко пер­вое впе­чат­ле­ние от Си­би­ри у Пу­щи­на было свя­за­но тоже с Пуш­ки­ным. (16)В Чите, куда Иван Ива­но­вич попал после Шлис­сель­бург­ской кре­по­сти, жена од­но­го из де­каб­ри­стов пе­ре­да­ла ему ли­сток бу­ма­ги, на ко­то­ром было на­пи­са­но сти­хо­тво­ре­ние «Мой пер­вый друг, мой друг бес­цен­ный…», где Пуш­кин опи­сал их встре­чу в Ми­хай­лов­ском.

(17)Так Пуш­кин «отдал визит» сво­е­му другу, ко­то­рый ока­зал­ся в ещё более тяж­ких об­сто­я­тель­ствах, чем у него са­мо­го. (18)И рис­ко­вал он, ко­неч­но, боль­ше, чем Пущин, когда тот решил на­ве­стить ссыль­но­го поэта.

(По А. Сер­ге­е­вой-Кля­тис)

(1)Ху­ли­га­на Серёгу се­ми­класс­ни­ки счи­та­ли ли­де­ром, по­то­му что он по­сто­ян­но при­ду­мы­вал вся­кие раз­вле­че­ния. (2)Од­на­ж­ды на уроке ему уда­лось ста­щить у од­но­класс­ни­цы Тани Ива­но­вой мешок с обу­вью и вы­ки­нуть его в окно. (3)Гу­ляв­шие во дворе ма­лы­ши, уви­дев пакет с чу­жи­ми бо­тин­ка­ми, за­бро­си­ли их в глу­бо­кую лужу и уто­пи­ли.

(4)А после уро­ков у се­ми­класс­ни­ков был на­зна­чен фут­боль­ный матч, и Серёжа со­всем забыл про чужую смен­ку. (5)Он успел сбе­гать домой, по­есть, пе­ре­одеть­ся и про­сто­ять в во­ро­тах, не про­пу­стив ни од­но­го гола! (6)Уже на по­след­них ми­ну­тах матча он уви­дел, как из две­рей школы вышла Ива­но­ва, как шлёпала по гряз­ным ве­сен­ним лужам в лёгких ту­фель­ках, раз­ма­зы­вая по щекам слёзы. (7)Сер­гей по­до­звал ребят, и они ухо­ха­ты­ва­лись, глядя на неё.

(8)А ве­че­ром в их подъ­ез­де был скан­дал. (9)Из квар­ти­ры Ива­но­вых раз­да­ва­лись крики. (10)Отец кри­чал, что Таня не умеет бе­речь свои вещи. (11)Таня что-то ле­пе­та­ла, слы­шал­ся гром­кий голос Та­ни­ной ма­те­ри. (12)Сер­гей надел на­уш­ни­ки, вклю­чил му­зы­ку. (13)Сме­ять­ся боль­ше не хо­те­лось. (14)Как ни уго­ва­ри­вал себя Сер­гей, как ни оправ­ды­вал, но по­лу­ча­лось, что ви­но­ват во всём он.

(15)На сле­ду­ю­щее утро ско­рая увез­ла Ива­но­ву в боль­ни­цу с вос­па­ле­ни­ем лёгких. (16)Вот тут-то Сер­гей и понял, как может «грызть со­весть».

(17)У него были день­ги, ко­то­рые он копил на ве­ло­си­пед. (18)В обув­ном он купил на эти день­ги жен­ские бо­тин­ки и пошёл в боль­ни­цу. (19)Сер­гей ска­зал, что пришёл по по­ру­че­нию класс­но­го ру­ко­во­ди­те­ля, по­ло­жил на кро­вать Ива­но­вой пакет с бо­тин­ка­ми и убе­жал. (20)По­про­сить про­ще­ния он так и не ре­шил­ся.

(21)Вер­нув­шись домой, он по при­выч­ке вклю­чил ком­пью­тер, надел на­уш­ни­ки. (22)И вдруг, вспом­нив ис­пу­ган­ное и удивлённое лицо Тани, Сер­гей по­че­му-то за­пла­кал. (23)Он про­пла­кал не­сколь­ко минут и, как ни стран­но, по­чув­ство­вал такое об­лег­че­ние, как будто с души сва­лил­ся ка­мень.

(По А. Да­вы­до­вой)

(1)Я стоял около дома Тур­ге­не­ва в Орле, смот­рел на чёрные окна, на ба­ре­льеф, на­по­ми­нав­ший о преж­нем на­зна­че­нии опу­стев­ше­го зда­ния. (2)Немцы сде­ла­ли из музея трак­тир, а остав­ляя город, за­ми­ни­ро­ва­ли дом.

(3)Наши сапёры ещё не успе­ли обез­опа­сить по­ме­ще­ние, но об опас­но­сти пре­ду­пре­ди­ли, на­пи­сав на доме: «За­ми­ни­ро­ва­но».

(4)Со­брав­шись уйти, я за­ме­тил сто­я­ще­го не­по­да­ле­ку вы­со­ко­го офи­це­ра с боль­шим аль­бо­мом в руках. (5)Мы од­но­вре­мен­но ко­зыр­ну­ли друг другу. (6)Когда он перед этим быст­ро пе­ре­ло­жил ка­ран­даш из пра­вой руки в левую, сжи­мав­шую аль­бом, я за­ме­тил, что кисть его левой руки стран­но не­по­движ­на.

— (7)Ра­не­ние?

— (8)Да. (9)Пуля про­шла выше локтя, по­вре­див нерв. (10)А в пра­вом плече  — оскол­ки мины. (11)Под Во­ло­ко­лам­ском за­де­ло. (12)Я тогда был ко­ман­ди­ром взво­да раз­вед­ки. (13)После гос­пи­та­ля меня на­зна­чи­ли в во­ен­ный отдел «Учи­тель­ской га­зе­ты». (14)Я ведь был до войны пе­да­го­гом. (15)Пре­по­да­вал ли­те­ра­ту­ру.

(16)Он за­ду­мал­ся.

— (17)Впро­чем, один урок мне уда­лось про­ве­сти уже бу­дучи во­ен­ным. (18)Осе­нью сорок пер­во­го в Ша­ту­ре нам выпал ко­рот­кий отдых. (19)Я уви­дел школу, зашёл в учи­тель­скую. (20)Меня окру­жи­ли все, кто там был. (21)Ту­тош­не­го пре­по­да­ва­те­ля ли­те­ра­ту­ры давно при­зва­ли в армию. (22)И вдруг я по­чув­ство­вал не­вы­но­си­мую тоску по преж­ней ра­бо­те. (23)По­про­сил раз­ре­ше­ния про­ве­сти урок. (24)Войдя в класс, уви­дел пол­то­ра де­сят­ка ребят. (25)Все они были в паль­то, в ва­реж­ках: школа не отап­ли­ва­лась. (26)Я спро­сил, на чём были пре­рва­ны за­ня­тия по ли­те­ра­ту­ре. (27)Класс хором от­ве­тил: «Чехов». (28)И я стал рас­ска­зы­вать об Ан­то­не Пав­ло­ви­че. (29)Как ре­бя­та слу­ша­ли! (30)Два раза про­зве­нел зво­нок, но никто даже не ше­лох­нул­ся. (31)Все со­ску­чи­лись по уро­кам ли­те­ра­ту­ры. (32)Увы, при­ш­лось за­ня­тия пре­рвать. (33)Наша часть вы­сту­па­ла. (34)Это и был мой по­след­ний школь­ный урок.

— (35)По­че­му же после ра­не­ния вы не вер­ну­лись к пре­по­да­ва­нию?

— (36)В моём воз­расте надо быть на фрон­те. (37)Про­фес­сия жур­на­ли­ста поз­во­ля­ет оста­вать­ся здесь, не­смот­ря на ра­не­ния. (38)И я пока вы­брал её. (39)Надо быть там, где ты боль­ше нужен.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Лувр отап­ли­ва­ет­ся ка­ло­ри­фе­ра­ми. (2)Из вре­зан­ных в пол кра­си­вых мед­ных решёток дует го­ря­чий ветер. (3)Если прий­ти в Лувр по­рань­ше, тот­час после от­кры­тия, то вы уви­ди­те, как на этих решётках не­по­движ­но стоят люди, глав­ным об­ра­зом ста­ри­ки и ста­ру­хи.

(4)Это гре­ют­ся нищие. (5)Ве­ли­ча­вые и стро­гие лу­вр­ские сто­ро­жа их не тро­га­ют. (6)По­се­ти­те­ли тоже как будто ни­че­го не за­ме­ча­ют. (7)Они толь­ко ста­ра­ют­ся по­ско­рее прой­ти мимо без­молв­ных и не­по­движ­ных без­дом­ных.

(8)Осо­бен­но мне за­пом­ни­лась ма­лень­кая ста­руш­ка с дро­жа­щим лицом, в по­ры­жев­шей от вре­ме­ни на­кид­ке. (9)Она ви­но­ва­то улы­ба­лась и время от вре­ме­ни на­чи­на­ла оза­бо­чен­но рыть­ся в потёртой су­моч­ке, хотя было по­нят­но, что в ней нет ни­че­го, кроме ста­ро­го рва­но­го пла­точ­ка.

(10)Ста­руш­ка вы­ти­ра­ла этим плат­ком сле­зя­щи­е­ся глаза. (11)В них было столь­ко стыд­ли­во­го горя, что, долж­но быть, у мно­гих по­се­ти­те­лей Лувра сжи­ма­лось серд­це.

(12)Ноги у ста­руш­ки за­мет­но дро­жа­ли, но она бо­я­лась сойти с ка­ло­ри­фер­ной решётки, чтобы её тот­час же не занял дру­гой. (13)По­жи­лая ху­дож­ни­ца сто­я­ла не­вда­ле­ке за моль­бер­том и пи­са­ла копию с кар­ти­ны Бот­ти­чел­ли. (14)Ху­дож­ни­ца ре­ши­тель­но по­до­шла к стене, где сто­я­ли сту­лья с бар­хат­ны­ми си­де­нья­ми, пе­ре­нес­ла один к ка­ло­ри­фе­ру. (15)Стро­го ска­за­ла ста­руш­ке:

— Са­ди­тесь!

— (16)Мерси, мадам,  — про­бор­мо­та­ла ста­руш­ка, не­уве­рен­но села и вдруг низко на­гну­лась, так низко, что из­да­ли ка­за­лось, будто она ка­са­ет­ся го­ло­вой своих колен.

(17)Ху­дож­ни­ца вер­ну­лась к сво­е­му моль­бер­ту. (18)Слу­жи­тель при­сталь­но сле­дил за этой сце­ной, но не ше­лох­нул­ся.

(19)Кра­си­вая жен­щи­на с маль­чи­ком лет вось­ми шла впе­ре­ди меня. (20)Она на­кло­ни­лась к маль­чи­ку и что-то ему ска­за­ла. (21)Маль­чик под­бе­жал к ху­дож­ни­це. (22)По­кло­нил­ся ей, шарк­нул ногой и звон­ко ска­зал:

— Мерси, мадам!

(23)Ху­дож­ни­ца кив­ну­ла. (24)Маль­чик бро­сил­ся к ма­те­ри и при­жал­ся к её руке. (25)Глаза у него сияли так, будто он со­вер­шил ге­рой­ский по­сту­пок. (26)Оче­вид­но, это было дей­стви­тель­но так. (27)Он со­вер­шил ма­лень­кий ве­ли­ко­душ­ный по­сту­пок и пе­ре­жил то со­сто­я­ние, ко­то­рое мы на­зы­ва­ем «гора с плеч».

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му)

(1)Эту ис­то­рию рас­ска­зал мне ор­лов­ский учи­тель ис­то­рии Се­ра­фим Пет­ро­вич.

— (2)В на­ча­ле ок­ку­па­ции гит­ле­ров­цы пы­та­лись вну­шить на­се­ле­нию, что они ува­жи­тель­но от­но­сят­ся к рус­ской куль­ту­ре. (3)Так как в доме И. С. Тур­ге­не­ва они от­кры­ли трак­тир, то раз­ре­ши­ли в кра­е­вед­че­ском музее раз­вер­нуть не­боль­шую экс­по­зи­цию, по­свящённую Ивану Сер­ге­е­ви­чу. (4)По­ве­си­ли порт­рет пи­са­те­ля, не­сколь­ко ил­лю­стра­ций к его тво­ре­ни­ям. (5)Ну и по­яс­ни­тель­ные над­пи­си. (6)Ко­неч­но, зна­че­ние Тур­ге­не­ва фа­ши­сты по­нять не могли. (7)Вер­нее, не хо­те­ли. (8)Он тут был пред­став­лен как сми­рен­ный зна­ток при­ро­ды, не боль­ше. (9)Взгля­ни­те на текст, ко­то­рый они со­ста­ви­ли, пред­став­ляя «За­пис­ки охот­ни­ка».

(10)Я пе­ре­пи­сал и не­мец­кий, и рус­ский текст таб­лич­ки. (11)До­слов­ный рус­ский пе­ре­вод гла­сил: «В „За­пис­ках охот­ни­ка” Тур­ге­нев на фоне ху­до­же­ствен­ных опи­са­ний рус­ской при­ро­ды даёт прав­ди­вые порт­ре­ты  — об­ра­зы рус­ских кре­стьян и по­ме­щи­ков».

— (12)До чего бла­гост­но!  — вос­клик­нул я.  — (13)И это ска­за­но о книге, ко­то­рая была про­ни­за­на не­на­ви­стью к этим самым по­ме­щи­кам.

— (14)Здесь всё было в таком сла­ща­вом духе,  — развёл ру­ка­ми Се­ра­фим Пет­ро­вич,  — но кра­е­вед­че­ский музей всё же по­се­щал­ся ор­лов­ца­ми, хотя было не до экс­кур­сий. (15)При­хо­ди­ли ради тур­ге­нев­ской экс­по­зи­ции. (16)А точ­нее  — ради строк, помещённых под порт­ре­том Ивана Сер­ге­е­ви­ча. (17)За­меть­те, это были един­ствен­ные слова без не­мец­ко­го пе­ре­во­да. (18)Вы их, ко­неч­но, зна­е­те с дет­ства на­и­зусть. (19)Но вы не пред­став­ля­е­те себе, что зна­чи­ло в дни ок­ку­па­ции за­гля­нуть сюда и про­чи­тать: «Во дни со­мне­ний, во дни тя­гост­ных раз­ду­мий о судь­бах моей ро­ди­ны,  — ты один мне под­держ­ка и опора, о ве­ли­кий, мо­гу­чий, прав­ди­вый и сво­бод­ный рус­ский язык!» (20)Чув­ству­е­те, как это зву­ча­ло? (21)И даль­ше: «…Нель­зя ве­рить, чтобы такой язык не был дан ве­ли­ко­му на­ро­ду!»

(22)Вол­не­ние ста­ри­ка пе­ре­да­ва­лось мне, а всё со­пут­ству­ю­щее рас­ска­зу  — раз­би­тый фасад музея, ощу­ще­ние толь­ко что ми­нув­ше­го горя, над­трес­ну­тый голос много пе­ре­жив­ше­го че­ло­ве­ка  — при­да­ва­ло хре­сто­ма­тий­но­му сти­хо­тво­ре­нию прон­зи­тель­ную силу, све­жесть и озарённость. (23)Слава тому смель­ча­ку, ко­то­рый по­да­рил людям на­деж­ду на по­бе­ду, раз­ме­стив в тяжёлые дни ок­ку­па­ции эти стро­ки под порт­ре­том пи­са­те­ля.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)Ов­стуг… (2)В юно­сти я знал толь­ко то, что это имя при­над­ле­жит име­нию, в ко­то­ром ро­дил­ся Фёдор Ива­но­вич Тют­чев. (3)Знал, что бу­ду­щий поэт в дет­стве про­во­дил там все лет­ние ме­ся­цы, а потом бывал в Ов­сту­ге лишь на­ез­да­ми, по­сто­ян­но живя за гра­ни­цей или в Пе­тер­бур­ге.

(4)Став фрон­то­вым кор­ре­спон­ден­том во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, я волею судь­бы ока­зал­ся под Брян­ском. (5)Мой на­пар­ник Саша, жур­на­лист мест­ной га­зе­ты, влюблённый в свой край, готов был ча­са­ми го­во­рить со мной о Брян­ске и его окрест­но­стях. (6)Вот и те­перь, от­вле­ка­ясь от про­блем, за­го­во­ри­ли мы об Ов­сту­ге.

— (7)Там со­хра­ни­лось что-ни­будь?

— (8)Дома гос­под­ско­го давно нет. (9)А парк оста­вал­ся. (10)Ве­ко­вой. (11)Дуб, липа, то­поль. (12)Если толь­ко немцы не вы­ру­би­ли. (13)Вот возь­мут наши вой­ска Брянск  — съез­дим, по­гля­дим.

— (14)Тют­чев-то сам в Ов­сту­ге мало бывал.

— (15)Да, но вся­кий раз, даже при­ез­жая на день-дру­гой, писал под род­ным кро­вом стихи. (16)На­тос­ку­ет­ся в чужих краях, доберётся до ста­рой усадь­бы, и тут его обя­за­тель­но осе­нит.

(17)При­ро­да, окру­жав­шая нас в эти дни на Десне, даже из­ра­нен­ная и опалённая, была не­обык­но­вен­но по­э­тич­на. (18)Пе­ре­сви­сты­ва­лись птицы. (19)Река поблёски­ва­ла, озарённая осен­ним солн­цем. (20)И в со­зна­нии моём на­чи­на­ли зву­чать тют­чев­ские стро­ки, на­пи­сан­ные не­по­далёку, в Ов­сту­ге: «Есть в осени пер­во­на­чаль­ной ко­рот­кая, но див­ная пора…»

(21)Много позд­нее, пе­ре­чи­ты­вая стихи и пись­ма Тют­че­ва, я часто вспо­ми­нал свой раз­го­вор с Сашей. (22)Ведь, прав­да, если сло­жить во­еди­но все ме­ся­цы, не­де­ли, дни, про­ведённые по­этом под кров­лей от­че­го дома, со­ста­вит­ся лишь малая часть его дол­гой жизни. (23)Как из­вест­но, более двух де­ся­ти­ле­тий по долгу ди­пло­ма­ти­че­ской служ­бы провёл он в раз­лу­ке с Рос­си­ей.

(24)Но тихая усадь­ба, где Тют­чев впер­вые уви­дел де­ре­вья, небо, птиц, где при­став­лен­ный к четырёхлет­не­му маль­чи­ку «дядь­ка» Ни­ко­лай Хло­пов от­кры­вал сво­е­му пи­том­цу оба­я­ние рус­ской при­ро­ды и щед­рость род­ной речи,  — весь этот укром­ный угол в даль­нем уезде на­все­гда остал­ся для поэта во­пло­ще­ни­ем Рос­сии. (25)Мно­го­цвет­ный поток дет­ских впе­чат­ле­ний не ис­ся­кал на чуж­би­не, а, на­о­бо­рот, раз­рас­тал­ся.

(По Я. Хе­лем­ско­му)

(1)В древ­но­сти на­ро­дам-зем­ле­дель­цам, для того чтобы про­жить и про­кор­мить­ся, нужно было знать го­раз­до боль­ше, чем ко­чев­ни­кам-ско­то­во­дам. (2)Жизнь за­став­ля­ла их учить­ся быст­рее. (3)По­это­му у зем­ле­дель­че­ских на­ро­дов ма­те­ма­ти­ка из на­бо­ра от­дель­ных про­стей­ших пра­вил по­сте­пен­но стала пре­вра­щать­ся в науку.

(4)В до­ли­не реки Нил с не­за­па­мят­ных времён люди за­ни­ма­лись зем­ле­де­ли­ем. (5)После каж­до­го раз­ли­ва Нила древним егип­тя­нам при­хо­ди­лось за­но­во раз­би­вать поля на участ­ки, на­хо­дить их гра­ни­цы. (6)А для этого надо было уметь из­ме­рять пло­ща­ди раз­лич­ных фигур: ведь поле может иметь какую угод­но форму.

(7)Древ­ние егип­тя­не были за­ме­ча­тель­ны­ми ма­те­ма­ти­ка­ми и ин­же­не­ра­ми. (8)Об этом сви­де­тель­ству­ют пи­ра­ми­ды  — огром­ные гроб­ни­цы фа­ра­о­нов. (9)Слов­но из ку­би­ков, они сло­же­ны из гро­мад­ных  — в де­сят­ки тонн весом  — обтёсан­ных ка­мен­ных глы­бищ. (10)Самая боль­шая пи­ра­ми­да  — пи­ра­ми­да Хео­пса  — выше со­ро­ка­этаж­но­го дома. (11)Даже сей­час под­нять на такую вы­со­ту и рас­ста­вить вплот­ную друг к другу ты­ся­чи мно­го­тон­ных ка­мен­ных «ку­би­ков» было бы не­про­стым делом. (12)А ведь у егип­тян не было ни подъёмных кра­нов, ни мощ­ных дом­кра­тов. (13)Все пи­ра­ми­ды со­вер­шен­но оди­на­ко­вой пра­виль­ной формы, и стоят они не как по­па­ло: одна сто­ро­на пи­ра­ми­ды все­гда смот­рит точно на во­сток, дру­гие  — на север, юг и запад. (14)Но по­стро­ить пра­виль­ную пи­ра­ми­ду не так про­сто, а егип­тя­не умели стро­ить их уже 5000 лет назад! (15)Ясно, что стро­и­те­ли пи­ра­мид долж­ны были очень много знать и уметь.

(16)Кроме пи­ра­мид, хра­мов и двор­цов, до нас дошли за­пи­си, вы­се­чен­ные на камне, и ру­ко­пи­си, сде­лан­ные древни­ми егип­тя­на­ми на па­пи­ру­се. (17)Не­ко­то­рые из них по­свя­ще­ны ма­те­ма­ти­ке и, как ни стран­но, яв­ля­ют­ся чем-то вроде пер­вых за­дач­ни­ков, где даны ре­ше­ния раз­ных прак­ти­че­ских задач. (18)Уди­ви­тель­но, но в них почти нет задач по гео­мет­рии. (19)Од­на­ко о том, что егип­тя­не пре­вос­ход­но для сво­е­го вре­ме­ни осво­и­ли эту науку, рас­ска­зы­ва­ют дру­гие до­ку­мен­ты и за­ме­ча­тель­ные еги­пет­ские по­строй­ки.

(По И. Де­п­ма­ну)

(1)При­мер­но на пол­пу­ти между Егип­том и Ва­ви­ло­ном, на во­сточ­ном бе­ре­гу Сре­ди­зем­но­го моря, ле­жа­ла не­боль­шая стра­на, ко­то­рая на­зы­ва­лась Фи­ни­ки́ей. (2)У фи­ни­кия́н не было ни пло­до­род­ной земли, ни бо­га­тых паст­бищ, од­на­ко не­да­ром до­воль­но дол­гое время фи­ни­ки­я­не счи­та­лись луч­ши­ми мо­ре­пла­ва­те­ля­ми, аст­ро­но­ма­ми и изоб­ре­та­те­ля­ми.

(3)Жи­те­лей Фи­ни­кии из­дав­на кор­ми­ли море и мор­ская тор­гов­ля. (4)На своих скор­луп­ках-ко­раб­лях фи­ни­кий­ские купцы не толь­ко смело пла­ва­ли по всему Сре­ди­зем­но­му морю, но и вы­хо­ди­ли через про­лив в Ат­лан­ти­че­ский океан. (5)Море для

фи­ни­ки­ян было не толь­ко кор­миль­цем, но и учи­те­лем. (6)Рань­ше всех дру­гих на­ро­дов фи­ни­ки­я­не по­ня­ли, что Земля круг­лая. (7)Ведь каж­дый раз, когда ко­рабль при­бли­жал­ся к бе­ре­гу, сна­ча­ла были видны вер­хуш­ки мачт, потом  — па­ру­са, и толь­ко в по­след­нюю оче­редь из-за «горба» моря по­ка­зы­ва­лось всё судно. (8)Фи­ни­ки­я­не пла­ва­ли не толь­ко вдоль бе­ре­гов, но и в от­кры­том море.

(9)Фи­ни­ки­я­не сде­ла­ли ещё одно очень важ­ное от­кры­тие: они пер­вые стали пи­сать бук­ва­ми. (10)До этого все дру­гие на­ро­ды пи­са­ли спе­ци­аль­ны­ми знач­ка­ми-иеро­гли­фа­ми. (11)Каж­дый такой зна­чок  — по­лу­бук­ва-по­лу­кар­тин­ка  — обо­зна­чал целое слово, по­это­му иеро­гли­фов было очень много  — сотни и даже ты­ся­чи: на каж­дое слово  — свой знак. (12)На­учить­ся пи­сать иеро­гли­фа­ми, ко­неч­но, было очень труд­но. (13)По­про­буй­те-ка за­пом­нить ал­фа­вит из не­сколь­ких тысяч «букв»! (14)Вы, ве­ро­ят­но, слы­ша­ли вы­ска­зы­ва­ния о труд­но­сти ки­тай­ской гра­мо­ты. (15)А фи­ни­ки­я­не до­га­да­лись, что можно за­фик­си­ро­вать знач­ка­ми не слова, а звуки, из ко­то­рых со­сто­ят эти слова. (16)Тогда малым чис­лом знач­ков можно за­пи­сать любое слово. (17)Такие знач­ки мы и на­зы­ва­ем бук­ва­ми. (18)По при­ме­ру фи­ни­ки­ян, бук­ва­ми стали пи­сать и дру­гие на­ро­ды, на­при­мер греки и наши пред­ки  — сла­вя­не.

(19)Чи́сла фи­ни­ки­я­не тоже стали за­пи­сы­вать бук­ва­ми  — это было го­раз­до удоб­нее и, глав­ное, быст­рее. (20)Спо­соб за­пи­си чисел бук­ва­ми перешёл позд­нее к гре­кам и к дру­гим на­ро­дам. (21)Так что, как ви­ди­те, мно­гое до­ста­лось че­ло­ве­че­ству по на­след­ству от древ­ней Фи­ни­кии.

(По И. Де­п­ма­ну)

(1)Когда речь идёт о чём-ни­будь очень про­стом, по­нят­ном, мы часто го­во­рим: «Дело ясно, как два­жды два  — че­ты­ре!» (2)А ведь пре­жде чем до­ду­мать­ся до того, что два­жды два  — че­ты­ре, людям при­ш­лось учить­ся много-много тысяч лет. (3)Ко­неч­но, это уче­ние шло не за пар­той. (4)Че­ло­век по­сте­пен­но учил­ся стро­ить жи­ли­ща, на­хо­дить до­ро­гу в даль­них по­хо­дах, об­ра­ба­ты­вать землю. (5)И од­но­вре­мен­но он учил­ся счи­тать, по­то­му что даже в самые далёкие вре­ме­на, когда люди жили в пе­ще­рах и оде­ва­лись в зве­ри­ные шкуры, они не могли обой­тись без счёта и меры.

(6)Учить­ся счи­тать люди на­ча­ли в не­за­па­мят­ные вре­ме­на, а учи­те­лем у них была сама жизнь. (7)Древ­ние люди до­бы­ва­ли себе пищу глав­ным об­ра­зом охо­той. (8)На круп­но­го зверя  — би­зо­на или лося  — при­хо­ди­лось охо­тить­ся всем пле­ме­нем: в оди­ноч­ку ведь с ним и не спра­вишь­ся. (9)Ко­ман­до­вал зве­ри­ной об­ла­вой обыч­но самый ста­рый и опыт­ный охот­ник. (10)Чтобы до­бы­ча не ушла, её надо было окру­жить, ну вот хотя бы так: пять че­ло­век спра­ва, семь  — сзади, че­ты­ре  — слева. (11)Тут уж без счёта никак не обойдёшься! (12)И вождь пер­во­быт­но­го пле­ме­ни справ­лял­ся с этой пер­вой за­да­чей. (13)Даже в те вре­ме­на, когда че­ло­век не знал таких слов, как «пять» или «семь», он мог по­ка­зать числа на паль­цах рук.

(14)Уди­ви­тель­но, но и сей­час на Земле есть пле­ме­на, ко­то­рые при счёте не могут обой­тись без по­мо­щи паль­цев. (15)Вме­сто числа пять они го­во­рят «рука», де­сять  — «две руки», а два­дцать  — «весь че­ло­век»,  — тут уж счи­та­ют и паль­цы ног. (16)Так люди при­спо­со­би­лись счи­тать, поль­зу­ясь тем, что дала им сама при­ро­да,  — соб­ствен­ной пя­тернёй.

(17)Часто го­во­рят: «Знаю как свои пять паль­цев». (18)Не с того ли далёкого вре­ме­ни пошло это вы­ра­же­ние, когда знать, что паль­цев пять, зна­чи­ло то же, что уметь счи­тать?

(По И. Де­п­ма­ну)

(1)На­сто­я­щей на­у­кой ма­те­ма­ти­ка стала толь­ко у древ­них гре­ков. (2)Это был ма­лень­кий, но уди­ви­тель­но та­лант­ли­вый народ, у ко­то­ро­го даже сей­час, ты­ся­чи лет спу­стя, есть чему по­учить­ся. (3)А зна­е­те, по­че­му древ­ние греки обо­гна­ли в ма­те­ма­ти­ке все дру­гие на­ро­ды? (4)По­то­му что они очень хо­ро­шо умели спо­рить. (5)Чем же споры могут по­мочь науке?

(6)Всем из­вест­но, что в древ­ние вре­ме­на Гре­ция со­сто­я­ла из не­сколь­ких кро­шеч­ных го­су­дарств, чуть ли не каж­дый город с окрест­ны­ми де­рев­ня­ми яв­лял­ся от­дель­ным го­су­дар­ством. (7)И каж­дый раз, когда нужно было ре­шать какой-ни­будь важ­ный го­су­дар­ствен­ный во­прос, го­ро­жа­не со­би­ра­лись на цен­траль­ной пло­ща­ди, чтобы при­нять общее ре­ше­ние. (8)По­нят­но, что они умели спо­рить, ибо на таких со­бра­ни­ях им при­хо­ди­лось и рас­суж­дать, и вы­ска­зы­вать своё мне­ние, и опро­вер­гать до­во­ды про­тив­ни­ка. (9)Греки счи­та­ли, что спор по­мо­га­ет найти един­ствен­но вер­ное ре­ше­ние. (10)Они даже муд­рое из­ре­че­ние при­ду­ма­ли: «В споре рож­да­ет­ся ис­ти­на».

(11)И в науке греки стали по­сту­пать так же, как на на­род­ном со­бра­нии. (12)Они не про­сто пред­ла­га­ли дру­гим го­то­вые пра­ви­ла и фор­му­лы, а по­ка­зы­ва­ли при­чин­но-след­ствен­ные связи, поз­во­ляв­шие прий­ти к опре­делённому вы­во­ду. (13)Каж­дое пра­ви­ло гре­че­ские ма­те­ма­ти­ки ста­ра­лись до­ступ­но объ­яс­нить всем же­ла­ю­щим, убе­ди­тель­но до­ка­зать, что оно дей­стви­тель­но вер­ное. (14)Для этого они тоже часто спо­ри­ли друг с дру­гом, ста­ра­ясь об­на­ру­жить в своих и чужих рас­суж­де­ни­ях воз­мож­ные ошиб­ки. (15)До­ка­жут одно пра­ви­ло  — рас­суж­де­ния ведут к дру­го­му, более слож­но­му, потом  — к тре­тье­му, к четвёртому. (16)Так из до­ка­зан­ных пра­вил по­сте­пен­но скла­ды­ва­лись на­уч­ные за­ко­ны, а из за­ко­нов  — наука ма­те­ма­ти­ка.

(17)Имен­но бла­го­да­ря уме­нию спо­рить древ­ние греки от­кры­ли так много важ­ных свойств чисел и пра­вил вы­чис­ле­ния. (18)И все от­кры­тые ими на­уч­ные за­ко­ны про­хо­ди­ли обя­за­тель­ную пуб­лич­ную про­вер­ку. (19)Не­слу­чай­но до сих пор всему миру из­вест­ны имена вы­да­ю­щих­ся древ­не­гре­че­ских ма­те­ма­ти­ков-«спор­щи­ков»: Ар­хи­ме­да, Ев­кли­да, Фа­ле­са.

(По И. Де­п­ма­ну)

(1)Дет­ская книга  — это сол­неч­ный луч, ко­то­рый за­став­ля­ет про­буж­дать­ся дрем­лю­щие силы юной души. (2)Книга на­прав­ля­ет мысли по опре­делённому руслу и за­став­ля­ет бить­ся дет­ское серд­це вме­сте с мил­ли­о­на­ми дру­гих дет­ских сер­дец; бла­го­да­ря книге дети сли­ва­ют­ся в одну ду­хов­ную семью без эт­но­гра­фи­че­ских и гео­гра­фи­че­ских гра­ниц. (3)Для меня до сих пор каж­дая дет­ская книж­ка яв­ля­ет­ся чем-то живым и страст­но лю­би­мым.

(4)Сия страсть к кни­гам у меня от отца, лю­бив­ше­го книги и тра­тив­ше­го на них по­след­ние день­ги. (5)Но для книг не­об­хо­дим шкаф, а среди наших зна­ко­мых не было та­ко­го сто­ля­ра, ко­то­рый сумел бы его сде­лать. (6)При­ш­лось за­ка­зать шкаф на со­сед­нем Та­гиль­ском за­во­де, со­став­ляв­шем глав­ный центр окру­га Де­ми­дов­ских за­во­дов. (7)Когда наш книж­ный шкаф был сде­лан, его нужно было при­вез­ти, а это тоже дело нелёгкое. (8)Хо­ро­шо помню, как мы ждали не­сколь­ко не­дель, пре­жде чем под­вер­ну­лась ока­зия.

(9)Его при­вез­ли мо­роз­ной зимой, позд­но ве­че­ром, и это было уже на­сто­я­щее тор­же­ство и какое-то чудо. (10)В дет­стве я не знал вещи более кра­си­вой. (11)Пред­ставь­те себе две тумбы, на них пись­мен­ный стол, на нём две ма­лень­кие тумбы, а на них уже сам шкаф со стек­лян­ны­ми двер­ка­ми. (12)Вы­кра­шен он был ко­рич­не­вой крас­кой и по­крыт лаком. (13)К об­ще­му на­ше­му огор­че­нию, шкаф скоро рас­трес­кал­ся и об­лу­пил­ся из-за плу­тов­ства ма­сте­ра, по­жа­лев­ше­го масла для его по­кры­тия. (14)Но этот не­до­ста­ток ни­сколь­ко не мешал на­ше­му книж­но­му шкафу быть самой за­ме­ча­тель­ной вещью на свете. (15)Осо­бен­но когда на его пол­ках раз­ме­сти­лись пе­ре­плетённые то­ми­ки со­чи­не­ний Го­го­ля, Ка­рам­зи­на, Не­кра­со­ва, Коль­цо­ва, Пуш­ки­на и мно­гих дру­гих ав­то­ров.

— (16)Это наши луч­шие дру­зья,  — любил по­вто­рять отец, ука­зы­вая на книги.  — (17)И какие до­ро­гие дру­зья... (18)По­ду­мать толь­ко, сколь­ко нужно ума, та­лан­та и зна­ний, чтобы на­пи­сать книгу! (19)Потом её нужно из­дать, потом она долж­на со­вер­шить далёкий-далёкий путь к чи­та­те­лю. (20)Каж­дая книга пройдёт через ты­ся­чи рук, пре­жде чем вста­нет на по­лоч­ку на­ше­го шкафа.

(По Д. Н. Ма­ми­ну-Си­би­ря­ку)

(1)Зо­ло­тая полка  — это та, на ко­то­рую ста­вят­ся лю­би­мые книги. (2)Я давно меч­таю об этом  — за­ве­сти зо­ло­тую полку. (3)В меч­тах мне ри­су­ет­ся имен­но полка  — никак не шкаф, а имен­но одна полка, один, если так можно вы­ра­зить­ся, этаж шкафа. (4)Где раз­до­быть такую? (5)По­жа­луй, нужно за­ка­зать сто­ля­ру. (6)По­че­му я огра­ни­чи­ва­юсь толь­ко меч­той? (7)Что, труд­но по­звать сто­ля­ра, по­тол­ко­вать с ним, опи­сать ему, что имен­но имею я в виду? (8)Нет, всё же не зову, и мечта остаётся не­ис­пол­нен­ной. (9)Может быть, это про­ис­хо­дит по­то­му, что не так легко зо­ло­той полке стать ре­аль­но­стью  — всё же это зо­ло­тая полка, ко­то­рых не так уж много на свете. (10)Во вся­ком слу­чае, я не видел такой ни в одном доме.

(11)Ино­гда мне пред­став­ля­ет­ся про­стая, четырёхуголь­ной формы полка, ино­гда, на­о­бо­рот, я вижу кое-какую вы­чур­ность: ска­жем, какие-ни­будь витые, об­кле­ен­ные зо­ло­той бу­ма­гой стол­би­ки по кон­цам. (12)Может быть, я не за­во­жу этой полки из-за от­сут­ствия в про­да­же такой зо­ло­той бу­ма­ги? (13)Верно, те­перь её не про­да­ют.

(14)Па­ра­док­саль­но, но наи­бо­лее лю­би­мые книги, ко­то­рые мы в те­че­ние жизни по­сто­ян­но пе­ре­чи­ты­ва­ем, по­че­му-то за­бы­ва­ют­ся, не удер­жи­ва­ют­ся в нашей па­мя­ти. (15)Ка­за­лось бы, долж­но быть всё на­о­бо­рот: книга, про­из­вед­шая на нас силь­ное впе­чат­ле­ние да еще чи­тан­ная не од­на­ж­ды, долж­на была бы за­пом­нить­ся во всех по­дроб­но­стях. (16)Нет, этого не про­ис­хо­дит. (17)Ра­зу­ме­ет­ся, мы знаем, о чём в ос­нов­ном идёт в этой книге речь, но как раз по­дроб­но­сти для нас ста­но­вят­ся не­ожи­дан­ны, новы  — не толь­ко по­дроб­но­сти, но и целые куски общей кон­струк­ции.

(18)Без­услов­но, так: лю­би­мую книгу мы чи­та­ем каж­дый раз как бы за­но­во. (19)И в этом уди­ви­тель­ная судь­ба ав­то­ров за­ме­ча­тель­ных книг: они не ушли, не умер­ли, они сидят за сво­и­ми пись­мен­ны­ми сто­ла­ми или стоят за кон­тор­ка­ми, они вне вре­ме­ни.

(По Ю. Олеше)

(1)Из­ви­ли­стая тро­пин­ка обо­гну­ла гу­стой куст ореш­ни­ка, и лес сразу раз­дал­ся во все сто­ро­ны. (2)По­сре­ди круг­лой по­ля­ны в белых свер­ка­ю­щих одеж­дах, огром­ный и ве­ли­че­ствен­ный, стоял дуб. (3)Ка­за­лось, де­ре­вья по­чти­тель­но рас­сту­пи­лись перед ним, чтобы дать стар­ше­му со­бра­ту раз­вер­нуть­ся во всей силе. (4)Его ниж­ние ветви огром­ным ша­тром рас­ки­ну­лись над лес­ной по­ля­ной. (5)Снег на­бил­ся в глу­бо­кие мор­щи­ны коры, и тол­стый, в три об­хва­та, ствол ка­зал­ся про­ши­тым се­реб­ря­ны­ми ни­тя­ми. (6)Про­шло­год­няя листва, усох­нув по осени, почти не об­ле­те­ла. (7)И мо­гу­чий дуб до самой вер­ши­ны был по­крыт ли­стья­ми в снеж­ных че­холь­чи­ках.

(8)Анна Ва­си­льев­на робко шаг­ну­ла к дубу, и страж зим­не­го леса кач­нул ей нав­стре­чу своей вет­вью.

(9)«Анна Ва­си­льев­на, по­гля­ди­те»,  — ска­зал Са­вуш­кин и с уси­ли­ем от­ва­лил глыбу снега с при­лип­шей снизу землёй и с остат­ка­ми гни­лых трав. (10)Там, в ямке, лежал шарик, обёрну­тый со­прев­ши­ми ли­стья­ми. (11)Сквозь сухие ли­стья тор­ча­ли ост­рые на­ко­неч­ни­ки ма­лень­ких игл, и Анна Ва­си­льев­на до­га­да­лась, что это ёж.

(12)Взвол­но­ван­ный маль­чик про­дол­жал во­дить учи­тель­ни­цу по сво­е­му мирку. (13)Под­но­жие дуба при­юти­ло ещё мно­гих по­сто­яль­цев: жуков, яще­риц, ко­зя­вок. (14)Ото­щав­шие, они в не­про­буд­ном сне пе­ре­мог­а­ли су­ро­вую снеж­ную зиму. (15)Силь­ное, пе­ре­пол­нен­ное жиз­нью де­ре­во ско­пи­ло во­круг себя столь­ко жи­во­го тепла, что бед­ное зверьё и не могло бы найти себе луч­шей квар­ти­ры для зи­мов­ки.

(16)Отой­дя да­ле­ко, Анна Ва­си­льев­на в по­след­ний раз огля­ну­лась на зим­ний дуб, бело-ро­зо­вый в за­кат­ных лучах, и уви­де­ла у его под­но­жия не­боль­шую тёмную фи­гур­ку. (17)Са­вуш­кин не ушёл, он из­да­ли охра­нял свою учи­тель­ни­цу. (18)И Анна Ва­си­льев­на вдруг по­ня­ла, что самым уди­ви­тель­ным в этом лесу был не этот ве­ли­ко­душ­ный зим­ний дуб, а ма­лень­кий че­ло­век в раз­но­шен­ных ва­лен­ках, чинёной одеж­де, чу­дес­ный граж­да­нин бу­ду­ще­го, уме­ю­щий в окру­жа­ю­щем мире раз­гля­деть не­обык­но­вен­ное в обык­но­вен­ном. (19)Че­ло­век, пу­стив­ший её в этот свой мир.

(По Ю. На­ги­би­ну)

(1)Острое же­ла­ние не­пре­мен­но уви­деть днев­ные звёзды и по­ка­зать их дру­зьям воз­ник­ло в тот же вечер, когда из За­ру­че­вья воз­вра­ща­лась я на недалёкий хутор, где вот уже тре­тье лето мы сни­ма­ли не­боль­шую, но очень уют­ную ком­на­ту. (2)До­ро­га слад­ко пахла не­дав­но про­шед­шим ста­дом, парны́м мо­ло­ком, осты­ва­ю­щей пылью. (3)Ма­лень­кие мяг­кие фон­тан­чи­ки пыли с при­ят­ной про­хла­дой били меж паль­цев босых ног. (4)Зелёные свет­ляч­ки до­вер­чи­во мер­ца­ли в при­до­рож­ных ка­на­вах. (5)В ни­зи­нах, в лёгком ту­ма­не, ти­хонь­ко по­бря­ки­ва­ли же­стя­ные ко­ло­коль­цы не­ви­ди­мых ло­ша­дей. (6)Ино­гда же слы­ша­лось лёгкое звя­ка­нье ка­ко­го-то осо­бо­го, очень неж­но­го, груст­но­го ко­ло­коль­ца. (7)Из­ви­ли­стая до­ро­га ви­лась с холма на холм, и было от­рад­но знать, что идёшь не про­сто по до­ро­ге, а по Вал­дай­ской воз­вы­шен­но­сти. (8)И не так уж да­ле­ко от тебя прямо из земли, в де­ре­вян­ной ча­сов­не вы­би­ва­ет­ся чи­стей­ший род­ник, ко­то­рый на­зы­ва­ет­ся Волга. (9)Был чу­дес­ный тихий вечер, и яркие звёзды от­ра­зи­лись уже и в Волге-род­ни­ке, и в Волге-ручье, и в Волге-реке.

(10)А днев­ные звёзды? (11)Днев­ные звёзды я увижу зав­тра! (12)Про­хо­дя через хо­зяй­ский ого­род к ма­лень­ко­му дому, я при­оста­но­ви­лась и с ра­дост­ным стра­хом по­ко­си­лась на ста­рый наш, по­кры­тый се­ды­ми ли­ша­я­ми и мхом ко­ло­дец. (13)Он был таким же, как и все­гда: упи­ра­ясь в небо, в какую-то обык­но­вен­ную звез­ду, вы­сил­ся над ним тон­кий де­ре­вян­ный жу­равль. (14)И огром­ные ло­пу­хи (на листе как раз та­ко­го ло­пу­ха плыла когда-то Дюй­мо­воч­ка)  — го­лу­бые ве­чер­ние ло­пу­хи чмо­ка­ли и ше­ве­ли­лись во­круг ко­лод­ца. (15)Всё было, как вчера, и всё  — иначе.

(16)Ока­зы­ва­ет­ся, этот давно зна­ко­мый ко­ло­дец был про­сто набит лу­чи­сты­ми днев­ны­ми звёздами. (17)Но мы-то, глу­пые, и не знали об этом! (18)Нам всем по­че­му-то так и хо­те­лось по­гром­че плюх­нуть же­стя­ное ведро в его тёмную звёздную воду. (19)Обык­но­вен­ное чудо ока­за­лось рядом, в ста­ром ко­лод­це! (20)У нас под носом  — толь­ко раз­гля­ди!

(По О. Берг­гольц)